Свяжитесь со мной
Оставьте свой номер телефона и мы свяжемся с вами
Мы гарантируем безопасность обрабатываемых данных
Предварительная запись
Оставьте свои контактные данные и мы свяжемся с вами для предварительного подтверждения участия
Мы гарантируем безопасность обрабатываемых данных
«Просто надо остановиться и подумать: "А в чем наш национальный интерес?"»
Для того чтобы Россия имела стабильные позиции на мировом рынке продовольствия и эффективное внутреннее производство, нужно перенаправить господдержку в аграрной отрасли на развитие науки и технологий и подготовку кадров, — считает директор отделения ФАО по связи с Российской Федерацией Евгения Серова
Успехи России в аграрной отрасли кружат голову: в короткие сроки мы обеспечили себе продовольственную безопасность по основным направлениям сельхозпроизводства, и главной задачей сегодня становится экспорт продукции. Если по экспорту зерна Россия уже завоевала лидирующее место в мире, то с продукцией более глубокой переработки, прежде всего с мясом, пока не все так гладко: конкуренция на мировом рынке очень высока.

Будучи естественным производителем зерна, Россия, как и Украина, и Казахстан, конкурирует на мировом рынке низкими ценами — на дешевое зерно всегда есть спрос со стороны небогатых стран — Египта, Бангладеш, Индонезии, Турции. Для того чтобы успешно развивать экспорт продукции с более высокой добавленной стоимостью, плодородия почв недостаточно. Важна вся совокупность экономических факторов развития отрасли — уровень развития технологий, степень зависимости от импортного сырья и племенного материала, себестоимость продукции, эффективность госуправления в отрасли и т. д. В этом смысле позиции России на мировом рынке весьма скромны. И пока мы остаемся валовым поставщиком дешевого сырья — зерна, рыбы.

Задача наращивания внутреннего производства по-прежнему стоит. Его росту будет и дальше способствовать эмбарго на импорт продукции из ряда стран. Но что делать с избытками продовольствия при снижающемся внутреннем потреблении, пока непонятно. О том, каковы перспективы России на мировом рынке и какие мировые тренды в ближайшее время будут актуальны для нас, «Эксперт» поговорил с директором отделения ФАО (Продовольственная сельскохозяйственная организация ООН — Food and Agriculture Organization; FAO) по связи с Российской Федерации Евгенией Серовой.

— Какие основные тренды будут наблюдаться на мировом продовольственном рынке в ближайшем будущем?

— Давайте будем говорить о тех трендах, которые актуальны для нашей страны как участника мирового продовольственного рынка. Первое, что для нас важно, — этот рынок будет расти медленнее. В ближайшие десять лет огромного роста спроса на продовольствие, который наблюдался последние двадцать лет, уже не будет. Причин тому много: замедляется рост численности населения, достигнут некоторый уровень спроса в ответ на рост населения в предыдущие годы — спрос на продовольствие растет нелинейно от численности населения, сократился спрос на сельхозкультуры для биотоплива, поскольку развивается биотопливо второго поколения — не из сельскохозяйственного сырья (например, из тополей. — «Эксперт»). Нам как стране-экспортеру придется не открывать и занимать новые рынки, а кого-то вытеснять с уже существующих, что сложнее.

Второе, что будет происходить на мировых рынках, и это для нас тоже важно, — будет уменьшаться спрос на зерновые и на так называемую еду бедных. Будет расти спрос на продукты с более высокой добавленной стоимостью: животноводческую, переработанную продукцию. Обусловлено это тем, что доходы населения растут, более богатые люди едят больше переработанной продукции — например, покупают не просто картошку, а мытую и упакованную картошку; едят больше мяса, чем риса, и так далее. Растет урбанизация, а это приводит к росту торговли в супермаркетах, где в основном представлена более переработанная еда. Понятно, что существующий спрос на зерно останется, может быть, чуть-чуть увеличится в нем доля кормовых продуктов, а не пищевых. Тем не менее для России это тоже вызов.
Третье, что важно: безопасность и качество продовольствия, в самом широком смысле, становится определяющим на мировом рынке. И выражается это, в частности, в том, что количество технических барьеров на мировых рынках продовольствия резко увеличивается. Уругвайский раунд, Дохийский раунд — на этих переговорах по вопросам торговли обсуждаются тарифы, таможенные пошлины, необходимость их снижения. Но тариф сегодня не основное препятствие в продовольственной торговле. Сегодня важнее технические барьеры, которые связаны с безопасностью и качеством продукции. Например, ЕС недавно ввел ограничения на содержание в продуктах, в частности в кофе, металла. Именно эти барьеры сегодня преобладают в мировой торговле, и их количество растет. Иногда страны используют эти барьеры как протекционистские меры. Но если рассматривать более глубокий тренд, то на самом деле есть большая обеспокоенность безопасностью и качеством продукции. Потому что население все больше озабочено здоровым образом жизни, здоровым питанием. Соответственно, государства тоже начинают об этом думать.

— В том числе в развивающихся странах?

— Да. Даже такой крупный потребитель индустриальной еды, как Китай, сегодня озабочен покупкой более здорового российского продовольствия, которое по качеству близко к органическому, — с ростом доходов люди и там стали задумываться о качестве еды.

С этим связан и растущий сейчас повсеместно интерес к local food — местной еде, которая не долго путешествовала от поля до прилавка. Потребитель уже не хочет есть яблоко, которое стало как кусок мыла, потому что его нужно возить на дальние расстояния. Ему нужно яблоко как из своего сада, чтобы был натуральный вкус, аромат. Но это яблоко нельзя долго хранить, далеко перевозить.

— Кто устанавливает барьеры связанные с качеством и безопасностью продуктов? Различные контрольные ведомства?

— Речь идет об усилении роли стандартов. И это не всегда государственные стандарты, частные компании тоже их устанавливают. Скажем, Danone говорит, что покупает молоко только определенного качества. Пусть даже государственные стандарты будут менее жесткими, я, как компания, которая хочет производить элитную продукцию, буду покупать только такое молоко. И вы ничего не можете сделать с этой компанией, вы не можете заставить ее покупать молоко худшего качества. И эти тенденции растут во всем мире.

— Нет ли здесь в ряде случаев элементов политической борьбы или такого изящного способа рыночных ограничений?

Политики пользуются всеми текущими трендами, они могут использовать и этот, но, в принципе, озабоченность качеством продовольствия точно есть, и она растет. Раньше было так: здесь произвел, знаю, как я выращивал, что добавлял, и знаю, что я съел. С развитием технологий произошло, я бы сказала, «расчеловечивание» аграрного производства, оно стало менее гуманистичным, положить какую-нибудь химию в продукт становится проще. Не случайно сегодня обсуждается такая серьезная угроза, которая даже вышла на уровень Генеральной Ассамблеи ООН, как устойчивость к противомикробным препаратам. Это тоже отчасти аграрная проблема, ведь мы даем антибиотики не только людям, но и животным. По оценкам ВОЗ, до двух миллионов людей до 2030 года мы потеряем только потому, что антибиотики больше не работают — инфекции устойчивы к их воздействию. Сознание потребителей начинают завоевывать разные гуманистические идеи: я не буду есть курицу, которую кормят антибиотиками или держат в клетке, я не хочу есть гусиную печенку, потому что гусь страдал, чтобы эту печенку отрастить, и так далее. И такие настроения тоже некий стандарт для производителя: как выращивать, как производить, как забивать животное и прочее.

— Мне кажется, для нашего рынка это пока не очень актуально.

— Россия из-за позднего вхождения на мировой рынок столкнется с этим немного позднее и вынуждена будет все эти тренды принимать в расчет, если она хочет быть игроком на мировом рынке.
Есть еще один тренд, о котором я хотела сказать, на мой взгляд, важный для России — так называемое устойчивое развитие.

— Это про экологию?

— Когда мы два года назад открыли офис в России, под устойчивым развитием здесь понимался устойчивый темп развития. В крайнем случае environment friendly — развитие с заботой об окружающей среде. Но это не вопрос экологии. Для того чтобы в 2030 году кормить население при тех доходах, которые будут по оценкам ФАО, нужно увеличить мировое производство продовольствия на пятьдесят процентов. Если бизнес будет продолжать использовать сегодняшние технологии, то нам понадобится пятьдесят процентов дополнительных ресурсов — воды, энергии, земли. Мы сегодня живем в долг у будущих поколений, мы проедаем их ресурсы и уже подошли к некоему пределу, за которым не может быть устойчивого развития, устойчивого потребления. Идет урбанизация, при которой забираются ресурсы у сельского хозяйства; идут климатические изменения, о последствиях которых мы пока не знаем. Но очевидно, что ресурсы не будут расти такими же темпами. Это значит, что мы должны начать производить таким способом, чтобы с имеющихся ресурсов снимать больше продовольствия.

— То есть должны наращивать эффективность?

— Даже понятие эффективности должно измениться, сейчас очень много идет дискуссий о нацеленности экономических стратегий стран на рост ВВП. Ну построим мы двадцать пирамид Хеопса в Сибири — ВВП вырастет. Или реки с севера на юг повернули, ВВП тоже вырос. Нам не нужен рост ВВП любой ценой, нам нужно другое качество роста ВВП. Важнее рост благосостояния людей при сохранении ресурсов для будущих поколений. Именно этот тренд сегодня важнейший для мировых рынков.

Опять-таки есть ощущение, что это пока не актуально для нас: мы, наоборот, оголтело наращиваем производство, ни о чем таком не думая. Счастливы, что зерна завались.

— Россия — ресурсно-избыточная страна: подумаешь, ресурсов много, можно делать что хочешь. Осознание этой проблемы придет позднее. На внутреннем рынке это проходит, на мировом рынке это может уже не пройти. Конкуренция будет расти, при этом преференции потребителя становятся фактором конкурентной борьбы. Можете говорить сколько угодно о промытости мозгов потребителя, но это уже другой потребитель.

Нужны научные школы
Хорошо. Допустим, мы вдруг начнем заботиться об устойчивом развитии. Что для нас будет означать повышение эффективности использования ресурсов? Что нужно делать?

— Наши основные проблемы в агропромышленной отрасли — наука и кадры. Без них ничего не получится. Такая большая страна, как Россия, не сможет купить технологии, мы не Кения, не Бангладеш, мы не сможем их просто взять на мировом рынке. Нам нужны свои технологии, и нужны кадры, которые эти высокие технологии смогут внедрять и использовать. Потому что высокие технологии при отсутствии кадров могут работать против эффективности. У нас сейчас отсутствует научная аграрная школа. Я думаю, единственное решение, которое нам может помочь, — нам нужно привозить школы.

— Что вы под этим подразумеваете и какие технологии нам нужны?

— Школы — это системы научных концепций и группа взаимосвязанных исследователей и учителей, эти концепции поддерживающих. Речь идет не о приглашении разрозненных профессоров в разные наши университеты, а о целостной программе по конкретной теме. Например, селекция в овощеводстве, или агрохимия и защита растений, или аграрный менеджмент. Что касается технологий, то нам нужны все, что позволяют резко увеличить отдачу ресурсов, снизить себестоимость, повысить качество и в конечном счете повысить свою конкурентоспособность в устойчивом режиме.

— Сегодня частный бизнес пытается в своих интересах решить вопросы развития аграрных технологий.

— Понятно, что есть отдельные проекты, начинания — это все хорошо. Сегодня в науку вкладываются те, у кого есть устойчивость на рынке: «Русагро», «Мираторг» — те, у кого есть подушка безопасности, они могут себе это позволить. Массовый бизнес не вкладывается. Для того чтобы частный бизнес вкладывался в науку и кадры, им нужна десятилетняя перспектива планирования. А бизнес сегодня живет максимум пятилетним горизонтом, вкладываться в науку более серьезно мешает непредсказуемая аграрная политика. По статистике мы вкладываем в аграрную науку намного меньше, чем ведущие страны мира. Даже Китай, Израиль, Индия — мы сильно от них отстаем по показателю доли инвестиций в науку от валовой продукции.

— Без решения этих проблем мы сможем быть конкурентоспособными на мировом рынке? Ну, будем и дальше продавать зерно…

— Новые вызовы, о которых я говорила выше, потребуют от нас создания нового технологического уклада в аграрной отрасли. Без преодоления отставания в науке — а это должна быть серьезная государственная задача — мы в конечном итоге растранжирим ресурсы, доходность бизнеса в отрасли будет снижаться.

— Есть ли в отрасли направления, на которых есть смысл сосредоточиться сегодня?

—Поскольку мы исходим из того, что мы не слабая, а экономически сильная страна, то не может быть одного-двух правильных направлений, мы должны грести широким фронтом. Например, если мы посмотрим на господдержку экспорта аграрной продукции, то очевидно, что есть попытка поддерживать те направления, которые уже развиваются. Но неизвестно, что завтра будет на мировом рынке, никто не может предсказать, не надо верить никаким модельным просчетам. Завтра уйдет зерно из мировой торговли, и что? Нам нужен широкий технологический прорыв. Линейка экспортируемых товаров у нас очень узкая. Экспортная политика нацелена только на то, что мы уже продаем, а не на то, что мы потенциально могли бы продать. Может быть, мы завтра будем устрицы продавать или улитки. Может, аквакультура наше будущее, если исходить из наших рыбных, водных запасов.
Борьба индустриального с локальным
— Зачастую развитие технологий приводит к тому, что люди в магазинах покупают пластмассовые овощи и фрукты. Если, например, в разгар сезона попасть в Ростов или Волгоград, то там можно где-нибудь на рынке купить помидор, который очень вкусный, имеет аромат. Может, нам стоит пытаться развивать производство такого качественного продукта и сделать это своим приоритетом, а не думать о массовых технологиях?

— То, о чем вы говорите, это так называемая локальная еда, которая сейчас очень популярна, но она может производиться лишь в ограниченном масштабе в определенных климатических условиях, не предназначена для длительного хранения и перевозки, и издержки на ее производство и реализацию будут очень высокими. Накормить всю страну такой едой не получится. Это не массовое производство. Да, такого рода продукты в России еще сохранились, потому что у нас сохранились сорта. Я долго жила в Европе — там помидор, который пахнет помидором, исчез. Причем исчезли сорта, их невозможно восстановить, они утрачены. И нельзя просто привезти из Волгограда и высадить в Венгрии. Он не будет там расти, потеряет эти свойства — через два-три цикла станет таким же пластиковым, как и все остальные. Поэтому — да, это еще одно нишевое направление развития для России. С яблоками то же самое. Мы вообще один из биологических доноров мира. У нас сохранилось биологическое разнообразие, в том числе сельскохозяйственных культур. У нас есть астраханский помидор, ростовский помидор, волгоградский помидор. Это сохранилось по естественным причинам, ну и в силу технологического отставания.

— То есть в этом случае технологическое отставание оказалось полезным?

— Да, можно сказать и так. Нам ничто не мешает наши сорта сохранять и развивать дальше, поддерживать развитие local food, но при этом заниматься развитием индустриального производства в той степени, в которой это будет соответствовать интересам нашей страны.
Экспорт любой ценой
— Можем ли мы что-то улучшить в рамках существующего нашего уклада? Какова сегодня должна быть наша политика, учитывая все эти вызовы?

— Мы сейчас от детской болезни импортозамещения перешли к детской болезни экспортной экспансии. Причем это не только России касается, но и других стран СНГ. Экспортная экспансия, с моей точки зрения, чуть-чуть лучше, чем импортозамещение, но я смотрю на это достаточно спокойно, потому что детскими болезнями нужно переболеть в детстве, получить иммунитет, ничего страшного в этом нет.

— Почему это детские болезни?

— Импортозамещение — это всегда наказание собственного потребителя, снижение спроса, снижение конкурентного потенциала. Вы создаете тепличные условия для своего производителя, но как только вы эти барьеры снимаете, у вас часть рынка просто начнет рушиться, потому что оказалась неконкурентоспособной. Обратите внимание, что у нас в начале девяностых годов аграрный рынок был практически не защищен и был абсолютно конкурентный. Мы за короткий срок стали экспортерами зерна.

Экспортная экспансия опасна как раз с точки зрения устойчивости, потому что у нас идет экспорт любой ценой. Да, нынешнему поколению бизнесменов нужно деньги зарабатывать. Но если посмотреть на это шире, то, в общем-то, экспорт — это продажа наших ресурсов. Это плодородие почв, энергия, вода, понимаете? Я не говорю, что не надо вывозить. Просто мы должны оценивать «экспорт любой ценой» с точки зрения долгосрочных интересов нации.

Кто у нас самый эффективный сегодня на мировом рынке? Голландия и Дания, которые умудряются по стоимости с квадратного метра снять столько, сколько мы с гектара не снимаем. Потому что у них ресурсов мало.

Просто надо остановиться и подумать: «А в чем наш национальный интерес?»

— Очевидно, что в ближайшее время мы не остановимся с агрессивным экспортом. Чем мы можем конкурировать на мировом рынке?

— По зерну мы конкурируем себестоимостью. У нас некоторое время назад было исследование на тему сравнения себестоимости производства зерна у нас на Юге России и во Франции при разных внешних условиях, в частности при изменении стоимости горючего. Даже если наши производители будут платить мировую цену за горючее — то, что сейчас в Европе фермеры платят, — то российское зерно будет все равно конкурентоспособным. Французы очень сильно поддерживают зерновое производство, дотируют. А Россия, Казахстан, Украина — это так называемые естественные производители зерна.

Я не очень верю в возможность экспорта нашего зерна с глубокой переработкой. Он будет, но очень небольшой, маржинальный — макароны, может быть, глютен какой-нибудь. Крупнейшим производителем мяса на этом зерне мы тоже вряд ли будем. Да, производство, экспорт растут, даже в говядине мы начали что-то экспортировать. Но основной потребитель, например, курятины для нас — Юго-Восточная Азия, вряд ли мы будем кур в Америку возить, там своих хватает, и очень много опять-таки всяких стандартов и заморочек. Про Европу вообще молчу, потому что там очень много заботы об animal wealth так называемом, о благосостоянии животных — в русском языке даже нет такого понятия. Поэтому Юго-Восточная Азия — основной рынок сбыта. Но это трудоизбыточный регион, с достаточно тоталитарными режимами, где государство может повлиять на импорт чего-то, чтобы решить внутренние проблемы. Им выгоднее везти корма и производить птицу у себя, потому что им нужно как-то занять людей. Поэтому я думаю, что свинину и птицу мы будем вывозить, но не думаю, что мы будем такими же игроками на рынке мяса, как Аргентина или Бразилия, — никто свои рынки нам не уступит. Плюс хочу обратить внимание, что мы по птице почти на сто процентов зависим от импортных кроссов. А в конкурентной борьбе все может случиться. Мы можем попытаться развивать такое экспортное направление, как органическая еда, например, поставлять ее в Китай.

А в Европу? Там органика давно пользуется спросом.

— В Европу бесполезно, там своих хватает. Есть общее непонимание того, откуда в Европе завелась мода на органику. К 1987 году европейские фермеры добились того, что аграрная часть единого бюджета Европейского сообщества была больше, чем весь этот бюджет. То есть обязательства, которые взяли европейские страны по выплате субсидий сельскому хозяйству, превосходили их бюджет. И нужно было как-то снижать эту нагрузку. Но надо видеть агрессивную активность европейских фермеров, когда им недодают денег. Я как-то сама случайно попала под град фермерских помидоров во Франции. Там очень трудно урезать субсидии из-за очень агрессивной фермерской среды.

Поэтому пошли с другого конца — с промывки мозгов населению, создания спроса на органику, на эксклюзивный продукт и так далее, чтобы переключить фермеров на создание в меньшем количестве, но более дорогого продукта. И снизить тем самым нагрузку на бюджет. Поэтому в Европу в этих условиях ввозить органику, вы сами понимаете, резона нет. Кроме того, получить сегодня сертификат на органический продукт очень сложно.

При обсуждении направлений для экспорта и конкурентных преимуществ опасно говорить, что нужно сосредоточиться на том и на этом, развивать государственную поддержку вот по таким направлениям, потому что рынок непредсказуем. Я бы государственную поддержку увела во второй эшелон — в развитие технологий, в поддержание кадров, которые потом найдут что вывозить.

— Судя по прогнозам ФАО, ценовая ситуация на мировом рынке продовольствия в ближайшее десятилетие тоже будет не в пользу стран-экспортеров. Чем объясняется всплеск ценовой конъюнктуры в 2006–2008 годах, ожидаемая в дальнейшем ценовая стабилизация и даже некоторое падение цен до 2026 года?

— Согласия среди экспертов по этому вопросу нет, но главные факторы резкого роста цен в 2006–2008 годах — увеличение спроса на кукурузу, рапс, сахар и прочее в связи с реализацией программ производства биотоплива в ЕС и в США при поддержке государств, а также растущий спрос на продовольствие со стороны Китая. Именно резким сокращением влияния этих факторов объясняется прогноз по ценовой стабилизации в последующие годы. Хотя возможны ценовые колебания.
— Каковы стратегии других стран, производящих продовольствие? Так же, как у нас, наращивать объемы производства?

— Если, например, посмотреть на Америку — это крупнейший экспортер продовольствия, то там не ставятся задачи роста объемов производства или объемов экспорта. Там ставятся задачи роста доходов фермеров. Не может быть у государства интересов помимо интересов его граждан или каких-то групп граждан. Я далека от мысли, что вся политика США нацелена на интересы всех американцев. Там может быть политика, нацеленная на поддержание интересов техасских нефтепроизводителей, условно говоря. Но не то, что нам нужно нарастить объемы производства нефти. Нам нужно, чтобы мою политическую кампанию поддерживали техасские нефтепроизводители. В поддержке фермеров традиционно заинтересованы все правительства Соединенных Штатов. Если фермеры получают нормальный доход, мало банкротятся, это хорошо, а чем это достигается — экспортом или еще чем-то — не важно. У России пока есть цель догнать и обогнать Америку в экспорте зерна. Америка не сопротивляется.

— А в Бразилии, например, как?

— Бразилия когда-то сделала ставку на науку: они слили всю науку в корпорации с государственной поддержкой. В результате была создана современная высокотехнологическая отрасль. Они не экспорт поддерживают. Они поддержали технологии широким фронтом, сделали ставку на аграрную науку и технологии. Поэтому Бразилия — ключевой игрок на мировом рынке.
Другие материалы
Еще
Made on
Tilda